Авторы этого рассказика, написанного в далеком 1978 году, два веселеньких друга – Грайр Котоян и Рубен Сатян (гл. редактор «НВ»).
Начинающий новеллист Мисак Бемолян рассеянно пробирался сквозь толпу, ненароком хлеща прохожих пушистой елкой. Лицо Мисака Мопассановича выражало ту степень озабоченности, которая обычно предшествовала рождению его литературных шедевров. Не терпелось поскорее обуться в мягкие уютные домашники, взять за горло непокорную музу и выпотрошить из нее сюжет рождественского рассказа, срочно заказанного ему редакцией женского журнала «Зепюр».
«Наши читательницы ждут от вас, дорогой Мисак, чего-нибудь свеженького, — вспомнил он слова редактора, отпирая входную дверь. – Опишите-ка, голубчик, предпраздничный день. Жена – этакая искусница, а он, верный ее рыцарь, тащит на себе весь груз предновогодних хлопот».
…Прильнув к щеке супруги, Бемолян прошел на кухню и надел передник. Работа спорилась. Через час семья была накормлена, посуда перемыта. Пока домочадцы резались в гостиной в картишки, новеллист устроил небольшую постирушку.
Только глубоко за полночь Мисак Мопассанович на цыпочках выбрался из ванной, бережно укрыл храпящую на тахте тещу им уединился в чуланчике, где стоял его письменный стол. Писалось ему легко и свободно, ибо сам Бемолян являл собой хрестоматийный пример образцового супруга и отца…
Сочинение новеллиста редактор Айказ Аполлонович Сирунян взял с собой домой. Бросив домашним строгое «меня нет дома», заперся в кабинете и прочел первый абзац:
«…Шурша вечерним платьем, Айкуш ласточкой впорхнула в гостиную, где застала мужа с вязаньем в руках. Подкравшись к супругу, закрыла ему рукой глаза и молвили: «Угадай, кто это?»
В нос ударил едкий запах бензина – жена, затеявшая предновогоднюю уборку, отмывала пол в соседней комнате. Паркет под ее руками противно скрипел и мешал сосредоточиться. Сирунян поморщился и продолжал читать.
«…Ерем нежно отвел холеные руки супруги и, осыпая их поцелуями, закружился с ней вокруг елки в вихре вальса. Звонко смеясь, к ним вскоре присоединился и сын Амбарцум – отличник учебы, председатель совета дружины…».
В кабинет робко постучали. Редактор угрюмо посмотрел на дверь поверх очков. Держа перед собой дневник, в комнату бочком вошел сын-второгодник.
— Подпиши, — попросил он отца, предусмотрительно отбежав в сторону.
Айказ Аполлонович потянулся было за ремнем, но затем передумал, коротко приказав: «Пшел вон!»
«…Отдышавшись, Айкуш удивленно вскинула брови полумесяцем:
— А кто это так старательно натер паркет, аккуратно выгладил белье и сварил такую вкусную толму, пока я прихорашивалась в парикмахерской?
На что Ерем молвил:
— Вощеный паркет и хрустящее крахмальное белье – это дело моих умелых рук. А вкусную толму приготовил наш Амбарцум. А вот и остальные мои новогодние подарки…».
В ванной с оглушительным ревом включилась стиральная машина. Сирунян вздрогнул от неожиданности и потянул носом. На кухне явно что-то горело.
— Варсеник Георгиевна! – зарычал редактор на тещу. – Вам, что трудно с места сдвинуться? Дрыхнете целый день на тахте, а жаркое горит! Устроили себе рождество!
В коридоре послышались старушечье кряхтенье и семенящие шаги. Раздраженно хлопнув дверью, Айказ Аполлонович вновь вернулся к рукописи.
«…Когда были вручены гостинцы (Айкуш получила туристическую путевку в одну из братских социалистических стран, а сын Амбарцум – пионерский барабан), Ерем хлопнул себя по лбу и молвил:
— А где же моя любимая теща? Я хочу видеть ее здесь, под этим хвойным деревом!
Воскликнув это, зять подбежал к тахте, где на высоких перинах возлежала старуха-мама, и подарил ей собственноручно связанные пуховые варежки и теплые колготки…».
«Черт знает что, — буркнул редактор, отшвырнув рукопись. – Не знают жизни и лезут в писатели».
— Поймите, голубчик, — втолковывал он на другой день растерянному Бемоляну. – Ваша новелла – сплошная сусальная картинка. Ваш Ерем – бесплотное феминизированное существо. Где, спрашивается, его мужское достоинство? В канун Нового года жена, понимаете, не вылезает из парикмахерских, а он ищачит по хозяйству. Вам же никто не поверит!
— Но, позвольте, — зароптал было новеллист, — все это сущая правда. Списано, так сказать, из собственной жизни.
Переделать! – отрезал редактор.
— Жизнь? – переспросил Мисак Мопассанович. – Хоть жизнь, хоть рукопись. Встаньте на реальную почву человеческих взаимоотношений, иначе писателем вам никогда не быть.
Напуганный столь страшной перспективой, Бемолян вернулся домой, полный решимости реконструировать свой отлаженный годами семейный механизм. Супруга новеллиста, естественно, ничего не подозревала, а потому, беззаботно развалившись в качалке, холила и без того ухоженные ногти.
— Перышки чистишь, стерва?! – коршуном налетел на нее Бемолян. – Дома полно дел, а она круглые сутки марафетится!
В гостиную прошаркала теща. Привычно подставив руку для поцелуя, обратилась к зятю:
— Связал бы ты мне, милый, водолазку! Старые кости погреть хочется.
— Молчать! – зарычал новеллист, хлопнув старуху по руке. – На елку посажу, ворона!
Из детской на шум прибежал Бемолян-младший, ученик третьего класса школы для особо одаренных детей.
— Отец, совет нашей дружины не одобрил бы твоего поступка, — вступился он было за бабушку.
Марш в чулан, акселерат несчастный! – заорал распалившийся папаша. – Просидишь там все каникулы!
Спустя час в доме царил полный порядок. Жена, ползая на карачках, отчаянно драила паркет бензином. Теща, кряхтя и охая, молола на кухне мясо. В передней гремел бутылками сын-третьеклассник – его послали за «пшеничной».
Мисак Мопассанович с интересом всматривался в новую для себя действительность, и нельзя сказать, что она ему не нравилась. Новелла была напечатана, а автор обрел репутацию тонкого знатока жизни.
